Александр Гами

ПРИЗРАК ЩЕКАТИЛОВА


Глава V

ПОИСК

Грусть-тоску стяжать Спешат напасти
Грусть-тоску стяжать На поиск счастья

Вадим летел в Столицу. На нём был дорогой костюм, мягкие кожаные туфли, заботливо купленные для него Светланой, на полочке над его головой лежали также принадлежащие ему тёмный плащ и такая же тёмная элегантная шляпа. Тонкие наклеенные усики и большие роговые очки неузнаваемо меняли его лицо. Он был готов к действию. Невозмутимо выслушав приведённые ему доводы, взвесив все "за" и "против", он, в конце концов, решил, что если создавшееся положение вещей таково, каким его представили Светлана, Гайк и Лежнёв, то он не вправе не помочь им. Во-первых, потому что они тоже ему помогли, приютив его; а во-вторых, потому что слишком опасна была затеянная ими игра против такого хитрого и матёрого противника, как генерал Чатаев.
- На его душе сотни человеческих жизней! - аргументировал свою точку зрения Гайк.
- Он подтачивает у людей веру в добро и справедливость, в правильность государственного устройства и в ценности выработанной обществом морали! Многие могут задуматься, а не лучше ли и мне существовать так же как он: провозглашать волчьи законы жестокости и игнорировать правосудие, которое перед ним оказывается бессильным! Ведь некоторые западные страны оправдывают и даже поощряют его! Их информационные агентства до сих пор предоставляют ему эфир и страницы в интернете, несмотря на то, что на его совести сотни умерщвлённых им детей! - размахивая руками, горячился Лежнёв.
- Мы нуждаемся в твоей помощи! - просто сказала Светлана, и это сыграло едва ли не самую решающую роль в его согласии на их совместное сотрудничество.
Вадим вытащил из кармана и ещё раз оглядел данные ему с собою бумаги. На паспорте и кредитной карточке на имя Ивана Климентьева, он был изображён уже с изменённой внешностью. Ещё у него имелись нарисованные в карандаше от руки план нахождения искомого магазинчика и портрет разыскиваемой девушки. Оба рисунка были выполнены впопыхах и отданы ему, почему-то наедине ото всех, взволнованным Лежнёвым.
- Знаешь, я специально сказал при всех, что не помню точного адреса магазинчика. - торопливо говорил Вадиму Лежнёв, заскочив перед самым отъездом в его комнату. - Мол, он где-то находится недалеко от Речного вокзала. Видишь ли, у меня есть основания до поры до времени не разглашать эту информацию. Я, действительно, не помню улицу, на которой магазин расположен, а тем более номер дома, но я тебе тут набросал приблизительный план его местонахождения, а также сделал набросок лица девушки. Она очень красивая, с прекрасными каштановыми волосами. Ещё раз прошу тебя никому этого не показывать! Если всё закончится хорошо, я буду только рад, что мои подозрения оказались напрасны, а сейчас эти рисунки могут быть небезопасными и для тебя!
Сейчас в самолёте Вадим с интересом ещё раз просмотрел отданные ему наброски. План достаточно неясный, особенно для человека, не очень хорошо знакомого с обозначенным на нём районом. Портрет? Да, он выполнен уверенной рукой человека, привыкшего к общению с карандашом и хорошо им владеющего, но кто может поручиться, что по портрету можно узнать нужную ему девушку? Подчас профессиональные уличные художники так тебя приукрасят, что потом никто из друзей и близких не догадается, что это ты. Что говорить, на портрете девушка получилась очень уж хороша, дай Бог, чтобы она оказалась такой же и в жизни!
Вадим бережно свернул рисунки и убрал их обратно в карман. Вот как бывает! Сколько не известных никому наклонностей и не реализованных талантов может иметь человек! Кто мог подозревать, что в длинном нескладном Лежнёве кроется дар живописца! Но разве он посвятил себя своему дару? Ведь талант требует каждодневной работы, тщательной отшлифовки от шероховатостей его бесчисленных граней. Одарённый человек без постоянной борьбы с самим собой так и уйдёт никем, угаснет, растворится в общей массе таких же ленивых несостоявшихся гениев.
- Лежнёв когда-то работал под началом у дяди Гарика. - после договора о сотрудничестве рассказывала Вадиму Ганецкая. - Его все любили в управлении. Это был потешный, весёлый малый, который развлекал всех тем, что рисовал на окружающих меткие, искусно выполненные, незлобивые шаржи. Работу свою он любил, опасностей не избегал, но имел одну, как считало руководство, непростительную слабость. Отличаясь доброжелательностью к коллегам, и даже лояльностью и снисхождением к уголовному миру, он был совершенно нетерпим к террористам и другим здравомыслящим убийцам невинных людей. Неоднократно случалось так, что при задержании подобных субъектов, они у него странным образом погибали. В одних случаях, якобы, при попытке к бегству, в других, будто бы, оказывая сопротивление. Короче, к правосудительным органам такие люди через него не попадали. В конце концов, после очередного случая руководство, не возбуждая скандала, просто выставило Лежнёва на улицу.
- А что с Гайком? - спросил заинтересованный её рассказом Вадим.
- Гайк - тёмная лошадка. Он сам не распространяется на свой счёт, и дядя Гарик тоже. Я только знаю, что он ему доверяет, как себе, и приставил его наблюдать за Лежнёвым, чтобы тот не натворил очередных глупостей. А вообще-то, они оба профессионалы высокого класса.
- Я знаю Светлана, что вы готовы бороться с террористами без правил. Но хочу предупредить, если некоторые из ваших поступков окажутся такими же неблаговидными, как и у противоборствующей стороны, то возникнет отрицательная энергия противодействия, при которой две силы зла взаимоуничтожат друг друга.
- Я думаю, мы не опустимся до террористов!
- Хотелось бы верить. Чем дальше продвигается человек на пути преодоления себя, тем сильнее действуют на него искушения. А кто вам ещё помогает?
- Двое молодых парней, подопечных Лежнёва. Они берут у него уроки самообороны. Он заразил их своими речами о борьбе с вседозволенностью и насилием. Ещё, как я уже говорила, наша прислуга. Кира была дочерью одного из близких друзей дяди Гарика, который погиб при исполнении служебных обязанностей. Дяде она полностью доверяет, как родному отцу. А Мария была моей нянькой ещё в детстве, когда дядя взял меня к себе. Она боготворит нашу семью, особенно дядю Гарика, и всегда с ним во всём согласна. Есть ещё один человек, он изобретатель, нормальный сумасшедший, помешанный на своём деле, но его можно даже не упоминать, кроме чертежей и расчетов он ничего не видит, не знает, да и не хочет знать...
- Расскажи мне про дядю Гарика! - попросил Светлану Вадим.
- Про дядю? Мало кто знает его историю. Я о нём никогда никому не рассказывала, но тебе сделаю исключение.
Он родился в 1928 году в семье польского шляхтича в Кракове. Его отец, мой дед, занимался политической деятельностью. В сентябре 1939 года Германия и Россия вошли в Польшу и поделили её между собой. 22 сентября Сталин и Гитлер устроили совместный парад войск в Бресте. Наша семья уехала в Швейцарию, а затем в Лондон, где дед стал секретарём польского эмигрантского правительства. Весной 1940 года войска НКВД расстреляли около 22 тысяч польских офицеров в Катыни, а их семьи, почти 60 тысяч человек, были угнаны в Сибирь. Дядя Гарик вырос в эмигрантской среде польских борцов за национальную идею, поэтому в 1944 году, когда ему исполнилось шестнадцать лет, он пробрался на территорию Польши и участвовал в польском Сопротивлении в Армии крайовы, подчинявшейся эмигрантскому правительству в Лондоне. В августе этого же года он участвовал в Варшавском восстании против немецких оккупантов. При подавлении восстания погибло двести тысяч человек, а Варшава оказалась полностью разрушеной. Дядю Гарика чудом спасли людовцы, гвардия польских коммунистов, которые сотрудничали с советскими войсками. Когда в Наркомате госбезопасности узнали, что отец дяди Гарика является секретарём лондонского правительства, юношей очень заинтересовались. Ему предложили сотрудничать с советскими органами, уверив его, что после победы Красной армии Польша обретёт независимость. Дядя Гарик должен был привлечь на свою сторону отца, что он и сделал, и тот доставлял для НКГБ необходимую информацию о Лондонском правительстве. После войны мой дед, отец дяди Гарика, вернулся в Польшу и, благодаря поддержке советских органов, занял довольно высокий пост в новом правительстве. Вскоре у него родился ещё один сын Станислав, который стал позже моим отцом. Дядю Гарика, как сына высокого польского чиновника, не оставили без внимания. Его перевели в Столицу, чтобы иметь под рукой, и взяли в штат Министерства госбезопасности. Он продолжал получать сведения от отца, но после смерти Сталина, в середине пятидесятых годов, мой дед потерял пост в правительстве и вскоре вместе с женой погиб в автокатастрофе. Дядю Гарика, уже старшего лейтенанта КГБ, из Москвы перевели в Минск, куда он и взял девятилетнего брата на воспитание. Они оба так и остались в России, и через несколько лет перебрались в Большой город, а потом и в Столицу. Мой отец выучился на дипломата, много работал в Азии, занимал высокий пост в партийной иерархии. А дядя Гарик, посвятив всю свою жизнь конторе, дослужился до генеральских чинов. Отец мой, как ты знаешь, погиб. А дядя Гарик сейчас на пенсии…
Вадим отвлёкся от размышлений. Он внезапно почувствовал, как у него захватило дух. Самолёт шёл на посадку. Это мимолётное состояние невесомости напомнило ему ощущение, оставшееся от глубокого детства, когда он, сильно раскачавшись на качелях, взлетал ввысь, а затем камнем устремлялся к земле, да так, что всё обрывалось внутри и во всём теле появлялась тревожная пустота и лёгкость. Вадим глянул в иллюминатор. За стеклом уже стемнело, и внизу прямо под ними светились сотни, а, может быть, и тысячи, мерцающих огоньков. Окна домов, фонари освещения вдоль проезжих дорог, движущиеся фары автомобилей составляли удивительную, завораживающую неискушённый глаз иллюминацию. Мелькнул забор аэродрома, огни посадочной полосы. И вот самый долгожданный и волнующий момент полёта - встреча самолёта с землёй! Вот он испуганно коснулся её большого могучего тела, настороженно дёрнулся, но, почувствовав под собой твёрдый грунт, уверенно побежал, плавно сбавляя скорость, к гостеприимно освещённому зданию аэропорта.
Вадиму не нужно было ждать получения багажа. Он одним из первых со своего рейса вышел из здания аэровокзала и направился к стоянке такси.


Евгению семнадцать лет. Загородный дом дяди Сёмы недалеко от Большого Города. Сам дядя Сёма сидит у себя в кабинете за массивным дубовым столом и с интересом разглядывает родного племянника Женю Щекатилова, которого только что доставили из отчего дома со всеми его скудными пожитками, уместившимися в один небольшой старенький чемоданчик. Дяде Сёме около шестидесяти лет. Это крупный, чересчур располневший мужчина с непроницаемым одутловатым лицом и жёстким взглядом, привыкший повелевать и возбуждать в своих домашних не только почтение, но и страх. В общем, типичный представитель советской партийной элиты, проведший жизнь в кулуарах распределения власти и материальных благ, человек настроения и сиюминутных желаний.
- Я не любил твою матушку! - лениво разжёвывая слова, говорит он племяннику, клубя гаванской сигарой и пуская к потолку аккуратные кольца дыма. - Хотя сейчас, когда она умерла, невежливо отзываться о ней плохо, тем более что лично мне она ничего дурного не сделала. Скорее наоборот. Только благодаря ей я получил от отца в наследство эту усадьбу, не разделив её с родным братом Эдуардом, твоим отцом. В нашей семье к твоей матери с самого начала возникло негативное отношение, которое с годами всё более укреплялось. В тот день, когда твои родители познакомились, мой бедный отец, а твой дед, заявил, что потерял младшего сына Эдика.
Ты, может быть, этого не знаешь, но твоя мать Елена была завербована Комитетом Госбезопасности и выполняла различные пикантные поручения, обслуживая нужных конторе людей. Она крутилась в достаточно высоких кругах, где бывал и Эдуард, в качестве сына известного детского писателя. Мой брат, тогда ещё неопытный юнец, увидел твою мать на одном из банкетов и потерял от неё голову. Он задумал жениться, что в последствии и сделал, несмотря на предъявленный ему ультиматум со стороны нашего родителя. Твой дед, взбешённый его женитьбой, вычеркнул твоего отца из своей жизни, не пожелав его больше видеть и не завещав ему ничего после своей смерти. Эдуард, оставшись без родительской помощи, забросил учёбу и, чтобы прокормить себя и свою супругу, бросился на случайные заработки. А ведь он привык жить более чем безбедно, практически не отказывая себе ни в чём.
Родился ты. Семейные узы связали его ещё больше, и, не видя перед собой никакой перспективы, он, естественно, запил. Твоя мать, зачав ребёнка от привилегированного светского оболтуса и выйдя за него замуж, вместо красивой и лёгкой жизни с кухаркой и шофёром оказалась в жалкой квартирке с пьющим мужем, без элементарных средств к существованию. Разумеется, она продолжила работать на контору и стала опять появляться на всякого рода банкетах и раундах. Она была очень хорошенькая, и мужчины липли к ней, как мухи.
Наш родитель всё ждал, когда же, наконец, его беспутный сын оставит твою мать и возвратится в лоно семьи. Но Эдуард, видимо, и вправду слишком сильно её любил. Однажды, пока она проводила время с одним из подставленных ей клиентов, твоего отца нашли дома с головой в духовом шкафу. В пьяном угаре он покончил с собой, задохнувшись от газа.
Это было пятнадцать лет назад. Твой дед после этого случая очень тяжело заболел нервным расстройством и уже до конца жизни так от него и не оправился. Елена не захотела знаться с нашей семьёй, скрывала тебя от нас и тебе также ничего не рассказывала о том, что у тебя есть дедушка и дядя. Когда отец умер, я неоднократно высылал ей суммы на твоё воспитание. Она брала их, как должное, и никогда не звонила мне и не благодарила. К её чести, она не бросила тебя в каком-нибудь интернате, а почти поставила на ноги. Елена была гордая женщина и, зная, что мы следим за твоей судьбой, не давала нам повода вмешиваться в вашу жизнь.
Теперь ты будешь жить у меня! Детей у меня нет, так что, если ты будешь себя хорошо вести, возможно, станешь моим наследником и какая-то часть дома твоего деда перейдёт к тебе! Только не обольщайся на счёт моей ранней смерти! Если не считать аллергии на мёд да на кошек, от которой я однажды так распух, что чуть не преставился, я ещё вполне здоров и работоспособен. Так что первые двадцать лет на наследство и не рассчитывай! А кстати, твой отчим, я тебе прямо скажу, - святой человек! Более трёх лет он беззаветно ухаживал за твоей матерью, прикованной недугом к постели!..
Евгений тут же вспоминает ту ночь, когда он застал святого Святослава с Валерией на супружеском ложе, и опускает глаза в пол.
- Но, конечно же, и ему ничто человеческое не чуждо, он тоже имеет право на жизнь! - словно бы прочитав его мысли, продолжает дядя. - И поэтому, я нисколько не удивился, когда после того, как твоя мать умерла, он сам позвонил мне и попросил меня лично заняться твоей судьбой. Что я, в общем-то, с радостью и делаю!
- Спасибо, дядя! - смиренно благодарит его Женя.
- Я пристрою тебя в хороший институт, введу тебя в приличное общество и научу аккуратно и с пользой обращаться с деньгами!
- Да, дядя. Я буду делать всё, что вы мне скажете! - благоговейно лепечет послушный Евгений.
- Ну, вот и молодец! Не огорчай своего дядюшку Сёму!
Дядя встаёт и ласково треплет племянника за щёку.
- Я хочу, чтобы ты познакомился ещё с одним обитателем этого дома. - говорит он ему. - Надеюсь, что вы подружитесь. Юсуф, поди-ка сюда!
В комнату входит симпатичный подросток с восточной внешностью, лет десяти, и несмело приближается к дяде Сёме.
- Вот, отроки, познакомьтесь друг с другом. Это Евгений. Это Юсуф. - дядя вновь оборачивается к Евгению. - Юсуфа я привёз год назад из Ирана, где во время революции погибли его родители. Мне разрешили его усыновить. Он ходит учиться в местную школу, но по-русски говорит ещё не очень-то хорошо. Ну, идите! Он тебе сейчас покажет твою комнату!
Юсуф хочет взять чемоданчик, стоящий возле жениных ног, но тот, отстранив мальчика, берёт его сам.
- Пойдём! - дружелюбно обращается Юсуф к Евгению и жестом приглашает его следовать за собой.
Женя на прощание сладко улыбается дяде и идёт осматривать свои будущие покои.


Вадим взял такси и без всякой надежды протянул таксисту план, впопыхах составленный Лежнёвым.
- Если это возможно, мне, пожалуйста, вот по этому адресу. Это где-то возле Речного вокзала! - виновато улыбаясь, произнёс он.
Таксист, небрежно повертев в руках бумажку, неожиданно кивнул, и машина тронулась. Проехав с полчаса по ночному городу, они остановились возле длинного жилого здания, первый этаж которого занимали несколько разнокалиберных магазинчиков.
- Приехали! - лениво заметил таксист.
Вадим огляделся. Шумная проезжая улица. И, судя по описанным на карте ориентирам, действительно, то самое место, о котором говорил Лежнёв. Часы показывали далеко за полночь. В такой поздний час из всех магазинчиков в доме работал лишь продуктовый супермаркет. Нужно было приходить и караулить хозяйку с утра.
- В гостиницу "Ленинградская"! - бросил водителю Вадим и ещё раз внимательно посмотрел в окно, запоминая дорогу.
Вскоре таксист пересёк площадь трёх вокзалов и подвёз его к названной гостинице. Ему посоветовала её Светлана. Лучшего района для отступления нельзя было найти. Отсюда можно было без труда скрыться из Столицы в любом направлении, в любую точку страны. Вадим расплатился с таксистом, зашёл внутрь высотного здания и направился к рецепции. За стойкой стоял молодой человек, лет двадцати пяти, приятной романтической наружности, которая так подкупает многих почтенных дам.
- Моя фамилия Климентьев! - непривычным для себя жестом поправляя очки, обратился к нему Горюнов. - Я заказывал у вас номер.
- П-пожалуйста, господин Климентьев! - неожиданно заикаясь, приветствовал его рецепционист, сразу же растеряв в глазах Вадима своё мнимое донжуанство. - Мы д-давно ждём вас!
Вадим улыбнулся, взял поданный ему ключ от номера, подхватил кейс, в котором у него находились лишь туалетные принадлежности да смена белья, и направился к лифту.


На последнем двадцать восьмом этаже того же отеля, в номере люкс со старинной мебелью, у стола, покрытого чёрным бархатом, генерал Чатаев, пристально всматриваясь в прозрачный хрустальный шар, покоившийся перед ним на скрадывающем пространство бархате, разговаривал по телефону с известным нам оппонентом-баритоном.
- Нет, девчонку мы не нашли! - с досадой говорил он в трубку. - Ваши люди постоянно висят у нас на хвосте! Нужно сделать так, чтобы они, наконец, прекратили её поиски! Я предлагаю навести их на не опознающееся тело и внушить им, что это, якобы, интересующая их девица! Тело я могу подготовить, но вы должны будете убедить своих подопечных, что это именно она и есть!.. Да, у нас появилась ещё одна ниточка! Сегодня сюда приезжает один тип, который также собирается её искать!.. Нет, не журналист!.. У него должна быть дополнительная информация о девушке. С ним можно не церемониться, он в бегах и вне закона! Если нам удастся выйти на девчонку через него, я вам его отдам за ненадобностью!.. Хорошо... Буду держать вас в курсе!
Чатаев повесил трубку, тяжело откинулся на спинку стула и углубился в созерцание тускло поблескивающего магического шара.


Евгений едет с дядей в чёрной "Чайке". Он всегда с завистью взирал на эти большие машины с тротуара, но до сегодняшнего дня ему ещё ни разу не доводилось на них прокатиться. Евгений, уютно развалившись в кресле, с любопытством разглядывает просторный салон с баром и телефоном, отделяемый от водителя тёмным звуконепроницаемым стеклом.
- Я, Женька, люблю лошадей! - доносится до него с противоположного сидения грудной с хрипотцой голос дядюшки Сёмы. - Люблю ездить верхом, хотя год от года это становится всё труднее, как мне самому, так и бедной лошади, несущей мои раздобревшие телеса. Сегодня я покажу тебе пару моих скакунов на конеферме, директором которой является мой старинный друг Боря Рубин. Мы сейчас как раз туда и направляемся. Скажу тебе по секрету, эти лошадки стоили мне целое состояние! Раз в месяц они участвуют в скачках, и, поверь мне, мой мальчик, не было ещё случая, чтобы хоть одна из них пришла в последней тройке. Это фавориты, Женечка! Настоящие бестии! Можно отдать полжизни за то, чтобы иметь таких лошадей! Тебе, верно, ещё ни разу не доводилось играть на скачках?
Дядя берёт племянника за руку, пересаживает к себе на сидение и оставляет его ладонь в своей огромной влажной руке.
- Нет. Я как-то этим не интересовался. - равнодушно признаётся Евгений, пытаясь ненавязчиво освободить руку.
- Это всё потому, что у тебя никогда не было своих лошадей! - весело восклицает дядя и, не желая замечать попыток юноши освободить руку, начинает, то ли машинально, то ли от избытка чувств, поглаживать его ладонь.
Евгению становится неприятно. Он нервничает и с трудом сдерживает себя, чтобы не вспылить и не сказать дядюшке лишнее, что могло бы того оскорбить. Дядя Сёма истолковывает его недовольство по-своему.
- Я понимаю, чёрный лимузин, лошади - это всего лишь мишура нашей суетной жизни, так сказать, развлечения! - проникновенно говорит он. - Но скажи, что бы было без них? Скука? Серость? Угрюмые, озлобленные постоянной работой лица? Я слышал теорию, что человек рождён не для увеселений, а для того, чтобы превозмогая себя, двигаться к вершине эволюции и совершенству. Я и сам пытался стать философом, и в своё время изучил массу подобной литературы!..
После плотного завтрака с рюмочкой на дядю сегодня снисходит блаженное настроение. Он с удивлением замечает, что на пороге весна, светит солнце, и можно поехать за город, что люди вокруг него веселы и приветливы. Ему хочется пообщаться с кем-либо, выговориться и глубокомысленно порассуждать на общечеловеческие темы. Поэтому, пока не перегорело, дядя торопится высказать наболевшее. Евгений сурово молчит, постепенно раздражаясь от дядюшкиной словоохотливости.
- Философия, мой мальчик, - это наука для бедных! Когда у тебя есть всё, что пожелаешь, ты не философствуешь, а прожигаешь жизнь в удовольствиях! Вот, скажи мне! - обращается он к племяннику. - Ты бы хотел бросить все обязанности, чтобы только развлекаться, наслаждаясь жизнью?
- Конечно! Дураку понятно! - презрительно фыркает Евгений на глупый вопрос.
- Вот!! Потому что ты - как все! Не оригинален! - ухмыляется дядя. - А ты знаешь, что есть на свете малочисленная категория людей, которые отметают от себя развлечения, потому что те мешают им развивать духовный уровень и себя совершенствовать! Эти люди стараются довольствоваться малым, и не растрачивают помыслы на приобретение материальных благ, обеспечивающих доступ к развлечениям.
- Немного материальных благ - никому не помешает! - ворчит Женя.
- Соглачен. - кивает дядя. - Но с увеличением капитала у человека пропорционально увеличиваются и его запросы! За деньгами не угонишься, их всегда не хватает!
- Ну, и где же эти бескорыстные и духовно развитые люди? - насмешливо спрашивает у дяди Евгений.
- Что же ты думаешь, что они находятся у всех на виду и являются примером для подражания? - веселится дядюшка Сёма. - Как бы не так! Примером для подражания становятся люди благополучные. А эти, не стремясь завоевать себе положение в обществе, незаметны и ничтожны! Современники презирают их за непонятную уединённость и неприспособленность в материальном мире. Но зато потом, после их смерти, им присваиваются титулы национальных героев и воздвигаются в их честь постаменты. Их единицы! Это созидатели, гении!
Евгения мало интересуют измышления старика о презираемых гениях. Ему хочется заполучить назад взмокшую от назойливых поглаживаний руку и пересесть на другое сиденье.
- Ну, а остальные любители развлечений делятся на две категории! - не давая племяннику расслабиться, продолжает дядя.
- Бедные и богатые? - вырывает у дядюшки руку Евгений и пересаживается к окну.
- Отнюдь! - не соглашается с ним дядя и лезет в бар. - Пытливые и равнодушные!
У всех людей есть колоссальные потенциальные возможности, но пытливые развивают свои способности, а равнодушные - нет! Не все пытливые могут стать гениями. На их пути встречаются разные помехи: или природная лень, или погоня за благосостоянием, или страсть к увеселениям. Так или иначе они остаются в среде талантливых середнячков. Некоторым из них удаётся, угодив толпе, ещё при жизни подняться над её уровнем, приобрести популярность и претендовать на свою исключительность. Но время всё расставляет по местам, определяя, быть ли тому или иному деятелю возвышенным или забытым. Не будем только приравнивать к вопросу о забвении тиранов и злодеев. Тут память особая!
Дядя достаёт из бара плоскую бутылочку армянского коньяка и с удовольствием рассматривает на свет её содержимое.
- Но давай обратимся к другой категории! К равнодушным! - продолжает он. - Это люди, считающие развитие своих природных талантов пустой тратой времени, необходимого им на их рабские нужды. Это потребители умственных достижений цивилизации, её культуры и технического прогресса, производители элементарных работ для нужд человечества, поглощённые заботами о хлебе насущном, по прошествии времени, утратившие врождённые наклонности и таланты.
Они произносят стандартные слова и выражения, пригодные для той или иной ситуации, выдают за свои мысли рассуждения, почерпнутые из СМИ. В искусстве они воспринимают лишь самое традиционное, доступное их пониманию, и поклоняются общепринятым шедеврам, которые для них определила вторая категория.
Таких людей - большинство! Это они преследуют и уничтожают талантливое, не принятое общей массой. Это они выбирают президентов и парламенты. Это они правят миром и улюлюкают вслед созидателям за их непрактичность и дерзкие фантазии, обогнавшие замедленное развитие обывателей. И это они поклоняются оплёванным ими гениям после их смерти, распевая им дифирамбы. Дядя придвигается к племяннику и кладёт руку ему на колено.
- Вот истинные ценители увеселений и развлечений! - торжественно произносит он. - Их досуг нужно обязательно занимать! Им необходимо быть в кругу похожих на них людей, так как, оставаясь наедине с самими собой, они испытывают жесточайшую скуку. Сказывается внутренняя пустота и поверхностность желаний.
- Мне нравится эта категория людей! - поджимает под себя колени Евгений. - От них понятно, что ожидать!
- Конечно! И управлять ими легче! - соглашается дядя. - А ведь всё зависит от воспитания! Вопреки постоянным желаниям ребёнка развлекаться его просто нужно увлечь чем-то полезным, приучая работать над собой и сдерживать прихоти. Даже тебя, наверное, можно было бы превратить в Моцарта, если бы приложить во время определённые усилия! Когда Моцарту было четыре года, его отец насильно запирал в чулан, где тот часами занимался музыкой! Все дети талантливы, все впитывают в себя как губка то, чему мы их можем научить. Деградация наступает значительно позже, когда человек за дальнейшее своё развитие начинает отчитываться перед собой... Дядя вздыхает, наливает в стакан коньяк и с удовольствием опрокидывает его в рот.
"Теперь ему можно морализировать. - думает про себя Евгений. - Всю свою жизнь он прожил для себя, купался в материальных благах, вдоволь развратничал, а теперь проповедует жёсткое воспитание и воздержание от развлечений! Хорош гусь!"
Крякнув, дядя снова поворачивается к притихшему Жене.
- Ты знаешь, - блестя заигравшими от алкоголя глазами, с воодушевлением продолжает он. - все мы думаем, что относимся если не к гениям, то, хотя бы, к середнячкам! Да, я не отказываю себе в удовольствиях, я их раб! Но я чувствую, что во мне заложено нечто большее, чем мне доступно. И это "нечто" побуждает меня порой к поискам моих растраченных дарований. Вот только моя лень и страсть к увеселениям всё глубже вовлекают меня в болотистую топь безличной третьей категории.
Я был бездонный колодец! Я считал, что построить дом, посадить дерево и вырастить ребёнка - это программа минимум. Я не сделал ни того, ни другого, ни третьего! Так сколько же могло таиться в моей непознанной программе максимум! Жизнь прошла, а я не заметил! Мне казалось, что время только пошло, а оно уже кончилось! Я считал, что успею многое, а не успел ничего!
Если ты знаешь, что грядёт голод - ты заготавливаешь пищу. Но, когда ты знаешь, что придёт смерть - ты не делаешь ничего, чтобы встретиться с её неизбежностью, хотя для этих приготовлений тебе даётся вся жизнь! Не думай, что ты гость на земле, и тебя ждёт мир более совершенный и праведный! Сделай прямо сейчас для твоей алкающей души нечто такое, чем бы ты мог гордиться впоследствии, этакое маленькое достижение собственного "я". Оно и будет твоим мостком к вечности, который успокоит тебя и примирит с грядущим небытием.
- И что же я мог бы для себя сделать? - лениво интересуется у дяди Евгений.
- А вот возьми, и выучи для начала, хотя бы, какой-нибудь иностранный язык. Он тебе пригодится, если будет лежать в твоей копилочке. Может быть, с ним ты откроешь что-то для себя новое, что приведёт тебя к пониманию вечности. Иди к себе! Совершенствуйся! Твоя мудрость поможет тебе загодя подготовиться к небытию и благополучно переступить на другую сторону. Только не пытайся кого-то разжалобить своими невзгодами. Люди придут тебе на помощь и сделают за тебя то, что ты должен был сделать сам, и это пойдёт в их собственную копилочку. Ты - сам своё спасение! Ты - один! Даже твои близкие будут оплакивать тебя только из жалости к себе, потому что им будет горько и больно ощущать пустоту от твоей утраты...
Автомобиль останавливается. Дядя замолкает и выглядывает в окно.
- Всё. Приехали! - кряхтя и сладко потягиваясь, как будто и не было между ними серьёзного разговора, сообщает он Жене.
Евгений всё ещё ждёт чего-то. После таких глубокомысленных рассуждений невозможно обойтись без кардинальных жизненных перемен. Но нет! Дядя выговорился, облегчил душу, и потерял всякий интерес к поднятой им теме, может быть, навсегда, а может быть, и до другого раза, когда ему снова представится подходящий случай от тоски и ничегонеделания посозерцать и пофилософствовать.
Женя открывает дверцу. Оглядывается. Они находятся рядом с большим загоном для лошадей, внутри которого несколько наездников на поджарых длинноногих конях гарцуют по кругу.
- Это коневоды. - поясняет дядя. - Выезжают приставленных к ним питомцев.
У выхода из загона стоит высокий пожилой элегантно одетый для выездки человек, с сохранившимися густыми белыми волосами, иногда что-то властно покрикивающий на проезжающих перед ним седоков.
- А вот и наш Боря! - показывает на него Жене дядя Сёма и протягивает племяннику, в надежде на его помощь, руку.
Евгений помогает ему выбраться из машины. Товарищ Рубин, увидав гостей, спешит им навстречу.
- Долго ты не проведывал своих красавцев, Семён! - доносится до них издали. - Скоро под тебя мне придётся седлать тяжеловоза!
Дядя Сёма, остановившись, терпеливо ждёт, когда к нему приблизится его приятель, затем дружески обнимается с ним и представляет ему Женю.
- Вот, взял к себе своего родного племянника, Евгения Щекатилова. Теперь занимаюсь с ним целыми днями, поэтому никак не мог выбраться к тебе! Евгений, познакомься! Как я тебе уже говорил, это дядя Боря!
Рубин с интересом оглядывает Евгения и жмёт ему руку.
- Он ничего не смыслит в лошадях! - сокрушается дядя. - И, судя по всему, они его так до сих пор и не заинтересовали! Хочешь пойти с нами в конюшню?
Евгений равнодушно пожимает плечами. Дядя хмурится.
- Ладно тебе, Семён! Мальчишка оценит твоих рысаков на прогулке! - выручает Женю Рубин и озорно подмигивает дяде. - Пусть лучше сходит в хлев да попросит ребят показать, как Коля свежует барашка! Сделаем шашлычок на воздухе, да и гульнём за знакомство!
Дядя ухмыляется.
- Ну что ж, пусть сходит! - соглашается он. - А ребята у тебя проверенные?
- Обижаешь, Сёма! Все из моей команды. - откликается Рубин и указывает Жене на небольшую постройку. - Иди вон туда, справа от дома!
Евгений глядит по направлению его руки. Сразу же за загоном находится пруд, за ним видны несколько деревенских домиков, а справа и слева от них расположены два длинных одноэтажных строения. В левом, по видимому, располагается конюшня, так как старые друзья, оставив Евгения, направляются туда, а в правом здании, на которое и указывал ему Рубин, стало быть, находится хлев. Женя, с интересом глазея на лошадей, обходит загон и, не спеша, идёт мимо пруда к хлеву.


Часам к десяти утра Вадим подъехал к найденному им вчера вечером дому, на первом этаже которого должна была находиться нужная ему мелочная лавка. Осмотревшись, он увидел, что все магазины в здании, кроме одного, были открыты. Вадим зашёл во все торговые точки по очереди, но девушки, похожей на ту, что он искал, нигде не было. Ничего не оставалось, как ждать открытия искомого магазинчика. Вадим, чтобы не маячить на одном месте и не привлекать к себе внимания, не спеша, двинулся вдоль витрин, подолгу останавливаясь возле каждой, делая вид, что с интересом разглядывает выставленные на обозрение товары. Так прошло, примерно, около получаса - магазин не открывался. Вадим почувствовал, что за ним кто-то наблюдает, и через отражение в витринных стёклах определил, что это один из посетителей кафе, расположенного на противоположной стороне улицы. Горюнов насторожился. Видимо, Лежнёв не зря предупреждал его об опасности.
Прошло ещё минут сорок, и вот, обеспокоенный долгим ожиданием Вадим, наконец, увидел, как у искомого магазинчика остановилось такси, и из него вышла стройная высокая элегантно одетая женщина в повязанном на голову платке и в чёрных очках. Она уверенно отомкнула двери интересующей его лавки и прошла внутрь. Человек, который, как показалось Вадиму, наблюдал за ним, куда-то исчез.
- Наверное, показалось. Он, может быть, тоже кого-то ждал. - пробормотал про себя Горюнов и двинулся к открывшемуся объекту.
Издалека Вадим не смог разглядеть ни лица вышедшей из такси женщины, ни её прекрасных, как утверждал Лежнёв, каштановых волос, скрытых под платком. Поэтому и оценить самобытность Лежнёва, как портретиста, ему тоже не удалось. Вадим толкнул дверь, она оказалась незапертой. Зазвенел колокольчик.
- Закрыто! - донёсся до него из глубины помещения женский голос, после чего за прилавком появилась и сама хозяйка.
Она уже успела снять платок и очки, и Вадим, к полному своему разочарованию, увидел, что это явно не та девушка, которую Лежнёв изобразил на импровизированном портрете. Перед ним стояла подтянутая энергичная женщина, с властным взглядом, лет тридцати пяти, выше среднего роста со светлыми волосами, собранными в пучок на затылке. "Неужели я ошибся адресом? - озадаченно соображал Горюнов. - Похоже, что это сама хозяйка, а девушка, которую я ищу, является здесь продавщицей".
- Вы покупатель? - строго спросила его женщина. - Магазин закрыт! Я забежала сюда на минутку!
- Да я, собственно... - почтительно сняв шляпу, попробовал объясниться Вадим.
- Значит, вы из налоговой? - перебила его она.
- Почему же из налоговой? - обиделся Горюнов. - Я старый приятель вашего знакомого Игоря Кима! И хотел бы вас о нём расспросить!
- Всё вы врёте. Никакой вы не приятель. - уверенно заявила она. - Да и он не мой знакомый. Вы, должно быть, из каких-нибудь спецслужб, потому что на бандита вы не тянете. Правильно я говорю? Давайте-ка, садитесь!
Женщина достала из-под прилавка табурет и великодушно поставила перед ним. Вадим сел. Тогда она вытащила из холодильника бутылку кваса, налила полный стакан и протянула ему.
- Пейте, раз уж пришли. Очень освежает, как раз для тех, у кого голова должна быть холодной.
- Спасибо! - взяв протянутый ему стакан, поблагодарил Горюнов.
- В общем, так, дорогой мой! Девочку надо спасать, и вы должны нам в этом помочь! - безапелляционно заявила она и глотнула разрекламированный ею напиток прямо из горлышка.
- Да я ведь, собственно, поэтому к вам и пришёл! - Вадим решил пока не разубеждать её относительно своей личности. - Но мне необходимо для начала восстановить с точностью до минуты весь распорядок последнего дня пострадавшего Кима.
- Да Бог с ним, с Кимом. - отмахнулась женщина. - Он ведь уже погиб. Не правда ли?
- Правда. - кивнул Горюнов.
- Ну вот. Его уже не вернёшь, а вот Наденьке грозит опасность.
- Хорошо. Я с вами согласен. Скажите, пожалуйста, как вас зовут, и кем Наденька вам приходится?
- Меня зовут Анна Игнатьевна. А Наденька - моя племянница. Она мне всё рассказала.
- Что же она вам рассказала?
- Что в самолёте, на котором они с Кимом летели, была взрывчатка! Что после того, как они её выбросили, их самолёт перестал слушаться штурвала и начал менять курс по воле вертолёта, летевшего с ними рядом!
- Очень интересно. А как же она попала в самолёт?
- Её пригласил Ким в первый же день их знакомства.
- Вот так! А вот посмотрите, Анна Игнатьевна, это Наденька? - Горюнов, волнуясь, показал женщине портрет, сделанный Лежнёвым.
- Да, это Надя! - удивилась собеседница. - Откуда это вас?
- Тайна следствия. - загадочно ответил Вадим. - Надя здесь работала? Расскажите о ней поподробней.
- Да, жила и работала. Наденька приехала сюда летом поступать в университет, на медицинский факультет. Остановилась у меня. Я прихожусь ей тёткой по линии матери. Лариса, моя сестра, несколько лет назад осталась без мужа, он, знаете ли, умер совсем молодым от рака после работы в Чернобыле, и я, естественно, с удовольствием приняла Надю к себе. Так вот, в университет она не поступила! Естественно, уезжать обратно к матери в нашу провинцию - я ведь сама оттуда - ей не хотелось, вот я и придумала открыть для неё магазинчик с жилым помещением, чтобы она днём работала, а вечером готовилась к вступительным экзаменам на следующий год.
Горюнов не поленился, встал и прошёл за дверь, на которой висела табличка: "Нет входа!". Он увидел, что там, действительно, находилось небольшое жилое помещение со встроенной в стену кухней, кроватью, шкафом и письменным столом. Окно выходило во внутренний двор. Также имелась ванная комната.
"Несколько тесновато, но жить можно". - подумал Вадим.
- Я, знаете ли, работаю в мэрии. На службе с утра до вечера, так что никакой личной жизни. А недавно я познакомилась с одним молодым человеком, и теперь мы с ним живём вместе. Так что, сами понимаете, я не могла оставить Надю у себя, поэтому и придумала такой вариант. Она зарабатывает деньги, чувствует себя независимой, и я спокойна, так как знаю, что она у меня под присмотром. Мы открылись только месяц назад. Всё шло хорошо, пока позавчера Надежда не позвонила мне и не рассказала, что с ней случилось.
- Где же она скрывается? - осторожно поинтересовался Горюнов.
- Так я вам и сказала. Вы разберитесь сначала с преступниками!
- Дорогая Анна Игнатьевна, вы поймите, что вашей племяннице грозит опасность. Преступники рано или поздно выйдут на её след, и тогда защитить её будет некому.
- Ну, хорошо. Вы правы. - подумав, ответила женщина. - Вы внушаете мне доверие. Только обещайте мне, что сами лично о ней позаботитесь.
- Обещаю. - улыбнулся Вадим.
- Вы найдёте её у матери в посёлке N* под Рязанью. В частном доме. Фамилия моей сестры по мужу Суздальцева. Записывайте адрес.
Вадим записал продиктованный ему адрес и поднялся.
- Спасибо вам за помощь. - поблагодарил он женщину. - Надеюсь, всё закончится хорошо.
- А я надеюсь только исключительно на вас. - подала ему на прощание руку Анна Игнатьевна.
Вадим пожал протянутую ему руку, надел шляпу и вышел на улицу.
Он решил, не мешкая, отправиться по добытому им адресу. Рассеянно оглянувшись по сторонам в поисках такси, он снова увидел недалеко от себя того же человека, который, как ему показалось, за ним следил. Вадим развернулся от него в другую сторону и энергично двинулся по тротуару вдоль улицы. Человек, как и следовало ожидать, направился вслед за ним.


Через несколько минут после ухода Горюнова к магазинчику Анны Игнатьевны подошёл Зелимхан, с небольшим саквояжем в руке. Он открыл дверь, зашёл внутрь и, ещё раз внимательно оглядев через стекло улицу, оставил за собой на внутренней ручке двери бросающуюся в глаза оранжевую табличку: "Закрыто".


Зайдя в хлев, Евгений с интересом оглядывается вокруг и видит трёх рабочих. Двое, весело переговариваясь между собой, стоят у высоких баков, видимо, резервуаров с водой. Третий же сидит недалеко от них в углу и, уставившись в одну точку, сосредоточенно жуёт губами. Заметив незнакомого человека, работники настораживаются. Двое подходят к Евгению, а тот, что сидел в углу, исчезает из его поля зрения в загоне для овец. Хлев разделён на две части: в одной держат коров, в другой - овец. Подошедшие работники, молча, вопросительно смотрят на Щекатилова.
- Добрый день! - приветствует их Евгений.
- День добрый! - отвечает тот, что постарше, мужчина лет сорока, с недоверчивым взглядом и наколками на руках.
Второй парень, с весёлым румяным лицом, молча, кивнув головой вместо приветствия, с улыбкой разглядывает незнакомца.
- Меня просили вам передать, - мнётся Евгений, чувствуя себя неловко под их настырными взглядами. - чтобы вы показали мне, как Коля свежует барашка.
- А не рано ему смотреть на барашка? - продолжая улыбаться, спрашивает Румяный Старшего.
- Должно быть, Семён Георгиевич, опять пожаловал? - обращается Старший к Евгению.
- Да, Семён Георгиевич - мой родной дядя.
- Понятно. - угрюмо роняет Старший. - Ну, что ж, хозяин - барин.
Он делает знак Румяному, и тот, шустро юркнув в загон для овец, выводит оттуда третьего рабочего.
Он невысок, коренаст, лет пятидесяти, со свалявшимися волосами, обладающий непропорционально длинным могучим телом и такими же длинными жилистыми руками.
- Здравствуйте! - приветствует его Евгений.
Ни слова. Рабочий упорно молчит и исподлобья глядит мимо Щекатилова близко посаженными друг к другу глазами. Женя нервничает и растерянно обращает взгляд на Старшего.
- Не обращай внимания! - приходит тот ему на помощь. - У него с детства нарушена речь!
- Ага! Вместе с мозгами! - радостно ухмыляется Румяный.
- Он всё понимает, но не говорит! - продолжает объяснять Евгению Старший.
- Как собака! - снова поддакивает молодой.
- Я не знаю, зачем им пришло в голову демонстрировать тебе представление с барашком. Но зрелище это - явно не для слабонервных. - предупреждает Щекатилова Старший и поворачивается к напарнику. - Поясни Коле, что от него требуется.
- Коля! Давай барашка резать! - подводит Румяный убогого к загону для овец. - Иди! Лови барашка!
Коля, вмиг уразумев, что от него требуется, счастливо улыбается и торопливо лезет в загон ловить овцу. Поймав одну из них за длинную шерсть, он суёт её подмышку и несёт к крану с водой, возле которого овцы пьют воду. Там он аккуратно счищает с её зада все катушки и тщательно подмывает её.
Евгений с любопытством наблюдает за этой процедурой и нетерпеливо ждёт, что же последует дальше. Старший, закурив, отходит в сторону, а Румяный удобно располагается на полу недалеко от Евгения, предвкушая внеплановое развлечение.
Подготовив таким образом овцу, Коля несёт её в ближний к зрителям угол хлева, где возвышается огромный круглый пень, видимо, служащий лобным местом для свободно разгуливающей по двору птицы, так как пол вокруг него усеян окровавленными перьями. Коля ставит дрожащую овцу на пень и достаёт из-за голенища сапога широкий хорошо отточенный охотничий нож. На всякий случай он пробует ногтем его остроту и остаётся доволен. Положив нож перед собой на пень, рядом с овцой, он принимается с блаженным от предстоящей игры лицом расстёгивать свои широкие брюки.
Увидев Колину наготу, Щекатилов теряет перед ним всё своё внутреннее превосходство, исподволь возникшее у него перед слабоумным. Он не мог и предполагать, что жалкая внешность и отсутствие разума у убогого будут компенсированы колоссальными размерами его органа. Евгений даже не думал, что такое бывает!
Коля начинает спектакль. На стене хлева в слабом свете тусклой унылой лампы Евгений видит колеблющуюся по горизонтали двухголовую тень, падающую от коренастого с всклокоченными волосами Коли и жалобно блеющей овцы.
Щекатилов в недоумении и с неподдельным интересом впивается взглядом в лицо человека, не стесняющегося выказывать на людях свою запретную страсть. Чем он живёт? Что он чувствует?.. Евгений видит пустые, полные вожделения глаза, отвалившуюся вниз челюсть и полуоткрытый, не контролируемый сознанием рот, из которого обильной струйкой тонко вытягивается слюна. С остервенелым усердием, почти что свято, Коля исполняет заслуженный длительным воздержанием номер.
Старший, докурив сигарету, подходит к Жене и становится рядом, безмолвно наблюдая за слепым ураганом желаний убогого. Румяный больше не ухмыляется. Он сник и притаился. Его уже не веселит, а пугает неистовость производимого помешанным ритуала. Не говоря ни слова, он, как и остальные, с нетерпением ждёт окончания ставшего чересчур натуральным сеанса.
Вскоре глаза Коли совсем стекленеют, отрешаясь от мира сего. Он увеличивает темп движений, дыхание его учащается... И вот настаёт пик его торжества, его наслаждения! Евгению становится невыносимо созерцание тупого бешенства на блаженном лице безумного. Он отворачивается к стене и видит, как длинная косматая тень подхватывает с пня на мгновение сверкнувший в полутьме хлева тесак и, с силой задрав овце голову, одним взмахом перерезает ей глотку. Кровь, направленным снопом ярко алых брызг, хлещет далеко вперёд, и, трепетно пульсируя, обильно обагряет отслуживший зрелищными подмостками пень. Животное бьётся в судорогах. Коля одной рукой крепко держит её за загривок, а другой дрожащими пальцами смачивает тёплой кровью свои пересохшие губы. Движения его постепенно замедляются. Овца затихает тоже. Оба заканчивают эту жуткую игру одновременно.
Коля выпускает из рук успокоившуюся жертву, и она заваливается на пень. Старший и Румяный, так и не произнеся ни слова, деловито подхватывают замершую тушу овцы и проворно подвешивают на крюк, для снятия шкуры. Коля натягивает брюки и, не спеша, уже без прежнего блеска в глазах, поставив рядом с истекающей кровью овцой ведро для внутренностей, принимается равнодушно и монотонно обдирать шкуру с ещё минуту назад животрепещущей, бессловесной партнёрши.


Вадим прошёл с квартал и, убедившись, что его преследователь от него не отстаёт, завернул в находящийся по ходу его следования магазин товаров для дома. Зайдя внутрь, Горюнов огляделся. Он находился в секции светильников. Всё вокруг лучилось и сияло, отражаясь в висевших по стенам зеркалах. Неподалёку от него служащая отдела занималась с покупателем, мужчиной лет шестидесяти, расхваливая преимущества одного бра перед другим. Мужчина терпеливо улыбался и, как китайский болванчик, в знак согласия мерно кивал головой.
Вадим двинулся было к другому выходу, но передумал. Он тоже подошёл к светящемуся бра и, делая вид, что внимательно его разглядывает, стал ждать появления наблюдавшего за ним человека. Его преследователь некоторое время потоптался на улице возле дверей магазина, но, обеспокоившись долгим отсутствием Горюнова, зашёл внутрь.
Это был молодой черноволосый парень, очень высокого роста и геркулесового сложения, сразу привлекающий к себе внимание. По его растерянному виду было видно, что в роли филёра ему приходится выступать впервые, и что отведённая ему роль его очень тяготит. Разглядев парня ближе, Вадим призадумался. Для чего нужно было кому-то посылать неопытного юнца шпионить за ним? Его миссия могла иметь успех лишь в том случае, если бы организаторы слежки собирались раскрыть себя, чтобы напугать преследуемого. Государственным структурам не было никакого смысла его запугивать, а значит, к официальным органам вращающий головой во все стороны великан никакого отношения не имел! Следовательно, у Вадима возникала задача узнать, кто этот человек, откуда он, и что он от него хочет?
Парень, наконец, нащупал взглядом Горюнова, поглощённого рассматриванием бра, и, облегчённо вздохнув, попятился задом к находящимся за его спиной торшерам. Он остановился у изящного светильника на длинной двухметровой ножке, казавшегося игрушечным рядом с бесцельно топчущимся возле него гигантом. Великан двинул ногой напольный выключатель и попытался поставить торшер на предельно малое освещение. Вдруг на его затылок легла чья-то горячая рука.
- Я не сделаю тебе ничего плохого! - услышал он с беспокойством. - Повернись в мою сторону и ты увидишь меня!
Парень послушно повернулся на сто восемьдесят градусов и встретился с бездонными глазами собеседника, пригвоздившими его к полу.
- Я тебе не враг! - донеслось до него, как во сне. - Расскажи мне то, о чём я тебя попрошу! Как твоё имя?
- Ахмад. - неожиданно для себя самого, добровольно произнёс преследователь Вадима.
- Хорошо! - опять услышал он. - Почему ты следишь за мной?
- У меня приказ.
- Чей приказ?
Ахмад замялся. Со стороны казалось, что встретились двое знакомых и о чём-то мирно беседуют.
- Я не могу... - едва слышно промямлил он. - Я боюсь!
- Ты можешь мне доверять! - благонадёжно успокоил его спрашивающий. - Кто тебе приказал?
- Генерал Чатаев!
- Откуда он получил информацию обо мне?
- Не знаю.
- Тебе известна женщина, возле магазина которой ты меня караулил?
- Не знаю.
- Ты слышал о рыжеволосой девушке, которую я ищу?
- Слышал.
- Что ты слышал?
- Она спрыгнула с самолёта, и её нужно найти!
Служащая отдела, не на шутку утомив покупателя, который, так ничего не купив, вежливо распрощался с ней, оглядела зал и направилась к Ахмаду и Вадиму.
- С какого самолёта? - поинтересовался Вадим.
- Который упал на даче президента.
- Сейчас на счёт раз, два, три ты забудешь о нашем разговоре и обо мне! - услышал Ахмад. - Раз, два, три!.. Добрый день! Желаете что-нибудь приобрести?
Ахмад вздрогнул и с недоумением огляделся вокруг. Перед ним стояла служащая магазина и, улыбаясь, вопросительно глядела ему в глаза.
- Нет, нет! - торопливо произнёс он и поспешил к выходу.
Служащая недоумённо пожала плечами и кровожадно двинулась к аккуратной одинокой старушке, по чистой случайности забредшей в её отдел.


Двое работников Рубина, которых Евгений окрестил Старший и Румяный, помогают ему добраться до дядюшкиной "Чайки". Он страшно пьян. За обедом на свежем воздухе под жареного барашка он, с молчаливого согласия дяди Сёмы и Рубина, перебрал лишнего и теперь мечтает лишь о том, чтобы оказаться дома в постели! Женя растекается на заднем сидении и остекленело наблюдает за трогательным прощанием старых друзей, разомлевших от выпитого. Им грустно расставаться. Они довольны собой, своими лошадьми и сегодняшним днём, весело проведённым вместе на природе. Наконец, дядя, в очередной раз пожав Рубину руку, облобызав ему ухо и похлопав напоследок товарища по плечу, тяжело заваливается в машину.
- Поехали! - хрипло дыша, как будто он только что бежал за автобусом, бросает он шофёру.
Автомобиль трогается. Евгений, под шумное сопение устраивающегося как ему удобнее дяди, благополучно засыпает. Дядя Сёма, в прекрасном настроении что-то небрежно напевая себе под нос, искоса поглядывает на племянника, распластавшегося без чувств на противоположном сидении. Услыхав его посапывание, он склоняется к нему, приоткрывает ему одно веко и, убедившись, что тот спит, поднимает тёмное звуконепроницаемое стекло, разделяющее их с водителем.
Евгений приходит в себя оттого, что его мучительно тошнит. Он еле сдерживает подступившую к нему рвоту и нетерпеливо озирается кругом в поисках дяди, так как хочет попросить его остановить машину, чтобы выбраться на свежий воздух. Где же он, чёрт его побери! Ещё минута и будет поздно!.. Но что это? С трудом приподнявшись над сиденьем, он, с большим удивлением, видит свои обнажённые выше колен ноги и между ними плешивую голову дядюшки Сэма. Ну что это за мучение?! Не в силах избавится от ласк пылкого старика, Евгений ползёт к окну, пытаясь открыть его, чтоб получить спасительную порцию кислорода. Дядя не оставляет его в покое. Евгений, поднатужившись, с трудом отталкивает ногой любвеобильного родственничка, встаёт на корточки и, открыв окно, высовывает голову наружу. Встречный ветер бьёт ему в глаза, треплет волосы, освежает лицо. Слава богу, немного лучше! И тут Евгений чувствует, как неподвластная ему сила ломает его, мощно прижимает к окну и не даёт возможности ни вырваться, ни пошевелиться. Небрежно отторгнутый им дядя, потеряв терпение и не на шутку рассердившись, наваливается на него всем необъятным телом и вскоре овладевает им.
Евгений вскрикивает, из последних сил цепляясь за дверцу мчащегося по пустынной трассе автомобиля. От омерзения и бессилия он понемногу трезвеет. По его сведённому брезгливой гримасой лицу неудержимо катятся слёзы. Не в силах больше противостоять терзающей его тошноте, он с рёвом выделяет изо рта на блестящее полированное крыло лимузина неприглядную, уже наполовину переварившуюся пищу, до этого с аппетитом им съеденную…


Метроном, щёлкающий над ухом Щекатилова уже третьи сутки, наконец, замолкает. Дверь в камеру отворяется, и к нему входит красивая молодая темноволосая женщина в сером брючном костюме и в светлых спортивных туфлях без каблуков. Щекатилов с трудом поворачивает в её сторону голову. Глаза застилает туман, во рту сухо, хочется пить. Тем не менее, по привычке, он успевает досконально рассмотреть пришедшую, обратив особое внимание на её скромный наряд, высокую грудь, рельефно выделяющуюся под строгим покроем пиджака, гордую посадку головы и обеспокоенное лицо с дерзкими чёрными глазами, сверкающими на смуглом лице. Вслед за ней входят двое мужчин, Гайк и Лежнёв, и Евгений припоминает, что он уже видел раньше эти лица, и они знакомы ему.
- Здравствуйте, Щекатилов! - обращается к нему вошедшая. - Я вижу, вы не очень хорошо выглядите! Надеюсь, что это не смена жилья произвела на вас такое удручающее впечатление!
Щекатилов, не отвечая, тяжело опускает взгляд в пол, рассудив, что если она пришла поиздеваться над ним, то он может себе позволить выглядеть невежей.
- Как вы уже, наверное, догадались, мы теперь находимся не в тюрьме! - продолжает несколько смущенная его безразличием Светлана. - Наша группа с большим трудом вытащила вас оттуда, но не спешите радоваться! Восемь лет вы ждали уготованной вам участи. Вам казалось, что вот-вот за вами придут. Вы поминутно прислушивались к поступи охранника, и скрип открываемой двери вашей камеры приводил вас в трепет! Я не знаю, правильно ли мы поступаем, освобождая вас от вечного страха за свою жизнь, ведь, может быть, для вас это было бы гораздо боўльшим наказанием, нежели грядущее избавление от него? Но мы решили, что вы должны пройти через последнее испытание, к которому вас приговорил суд много лет тому назад. Только нам показалось несправедливым дать вам просто спокойно уйти из жизни. Мы представили себе десятки униженных и замученных вами людей и подумали, что вам следовало бы испытать те же самые страдания, которым вы хладнокровно подвергали этих несчастных. Поэтому сегодня, за день до вашего полного освобождения от мира и мира от вас, мы хотим показать вам аппарат, изготовленный специально для исполнения вынесенного вам приговора, а точнее, для осознания вами перед обществом вашей вины и искупления ваших деяний.
- Хорошо бы попить! - с трудом разодрав сухие губы, вяло произносит заключённый. - Плевать я хотел на ваше общество, которое делает из нас патологических импотентов.
Светлана удивлённо поднимает брови.
- Вы даже для приличия не хотите показать, что сожалеете о содеянном?
- Приличия - это условность. - вновь откликается узник. - У всех нас существуют желания, которые мы в себе подавляем. Кто-то таит их в себе из страха перед наказанием, а кто-то - из ложного ханжества, чтобы не раздражать общество, которое всех причёсывает под одну гребёнку и ограничивает запретами, в зависимости от политической ситуации. Но желания-то не исчезают, и при удобном случае, когда никто не может осудить человека, он ими тайно наслаждается. Только не всем предоставляется такой случай. Вам вот представился, да и мне тоже.
- Мне представился?
- Да, я - ваш конкретный случай!
- Остроумно. Послушайте, если вы хотите смягчить вашу участь, вам не следует говорить мне гадостей.
- А что изменится? - еле ворочая разбухшим языком, переводит на неё Щекатилов насмешливый взгляд. - Вы всё уже для себя решили. Вчера я присвоил себе право на насилие, сегодня - вы! Наши действия идентичны, и между нами нет разницы! Вы хотите быть сильной, не ведая о том, что в этом ваша беда. По своему физиологическому строению женщина не может быть удовлетворена без подавления её мужчиной, а значит не может быть и счастлива. Поэтому насилие заложено природой в любом мужчине, без него не было бы продолжения рода. Современное общество подавляет это естество. Мужчины боятся быть сильными, чтоб овладеть женщиной, а женщины не хотят быть слабыми, чтобы подчинится мужчине. Возникают противоречия между неуверенными в себе мужчинами и напористыми, обделёнными лаской женщинами, в следствие чего появляются однополые браки и искуственное оплодотворение, что ведёт к вырождению рода. Особенно это заметно в так называемом, высоко развитом обществе.
Он замолкает и долго и проникновенно смотрит Ганецкой в глаза. Она презрительно отвечает ему тем же.
- Вы хотите сказать, что мне просто нравится вас убивать, и я уже не смогу отменить своё решение? - насмешливо спрашивает она.
- Я жалею, что мы не встретились раньше. - неожиданно приветливо улыбается ей он. - Вы были бы достойным противником.
Светлана вздрагивает, отводит от него глаза и переглядывается с мужчинами.
- Может быть, вы и правы! Но люди не любят, когда докапываются до их сущности. Поэтому завтра вы так и так будете казнены! - взяв себя в руки, рассудительно сообщает ему она.
Он приподнимается, вытягивает шею вперёд, и его глаза загораются чувственностью и страстью.
- Вы очень хороши, голубушка, в своём амплуа! Вам приятно видеть меня подавленным и испуганным? Могу вас успокоить: мне, действительно, страшно! Я боюсь боли! Я - не герой, я - слабый. Мы все чего-то боимся! А разве вам не страшно? Нелепо и смешно скрывать очевидное! Хорошие ноги, душа моя, не спрячешь ни под каким брючным костюмом! Вы боитесь вызвать во мне влечение, и правильно делаете!
- Не смешите, Щекатилов! - шокированная его наблюдательностью, невольно отступает назад Ганецкая. - О каком страхе может идти речь? Я вольна сделать с вами всё, что мне заблагорассудится!
- Я уверен, что вы это сделаете, сударыня! - ласково и немного грустно говорит он. - Вы же не виноваты, что вам хочется власти и могущества! Вы - всего лишь дочь своего отца!
Светлана замирает и пристально всматривается в него.
- Послушайте, господин Всезнайка! - после продолжительной паузы, отчеканивая каждое слово, с брезгливостью обращается к нему она. - Все знают, что мой отец погиб, когда мне было двенадцать лет! Это был очень почтенный человек, памятью которого я весьма дорожу! Вам осталось жить меньше суток, так что лучше обратитесь к себе и подготовьтесь к своей кончине, вам сегодня предстоит ещё осознать всё то, что вы здесь увидите!
Она с раздражением отворачивается от Щекатилова и идёт к выходу.
- Все знают... - тихо шепчет ей во след Щекатилов. - Но разве же я, как все?.. Я буду ждать от вас, душенька, своего возрождения, чтобы предстать в том, что грядёт завтра!
Светлана на секунду замирает у двери и быстро выходит из комнаты. Гайк и Лежнёв подходят к осуждённому, надевают на него наручники и, крепко подхватив его с двух сторон под руки, выходят за ней в коридор.


Вадим со всех ног летел к магазинчику, где только что разговаривал с Анной Игнатьевной, но, подбежав к нему, понял, что опоздал. На ручке двери с внутренней стороны красовалась яркая, люминесцентная, сразу приковывающая к себе внимание табличка с надписью "Закрыто". Вадим подёргал дверь. Она была заперта. Прильнув к дверному стеклу, он стал всматриваться внутрь и, к своему ужасу, увидел около прилавка быстро распространяющееся пламя. Магазинчик горел. Разбив локтем стекло, Горюнов открыл дверь торчащим в замке ключом и бросился к огню.
В дыму, справа от себя, краем глаза, он заметил чью-то фигуру с нацеленным на него оружием. Одним прыжком он очутился за спасительным прилавком. Прямо перед ним лежало ещё дымящееся, обуглившееся тело, которое, видимо, только что облили горючим веществом и сожгли. "Анна Игнатьевна!" - исподволь мелькнуло у него в голове. Он попробовал высунуться, но хлопки-выстрелы, смягчённые глушителем, заставили его вновь нырнуть под прилавок. Пули легли точно в то место, где только что находилась его голова.
Огонь вокруг разгорался. Становилось нечем дышать. Вадим выдернул из розетки кассовый аппарат, приподнял его и, прикрываясь им, как щитом, бросился внутрь примыкающего к торговому залу жилого помещения, которое он незадолго перед тем осматривал. Захлопнув за собой дверь, он швырнул аппарат в стекло выходящего во внутренний дворик окна, завалил дверь, принявшую на себя град пуль, стоявшим у стены громоздким шкафом и благополучно выбрался наружу.


Пройдя по длинному кафельному коридору, Светлана останавливается возле одной из многочисленных, похожих между собою дверей. Гайк и Лежнёв подводят туда же Щекатилова.
- Вы читали Франца Кафку? - с любопытством спрашивает она его.
- А как вы думаете? - уходит он от ответа.
- Да кто вас знает! Вас не поймёшь! - серьёзно отвечает Ганецкая. - Может быть, вы помните рассказ, где он подробно описывает аппарат, предназначенный для умерщвления осуждённых в исправительном учреждении?
Щекатилов отрицательно качает головой.
- Очень жаль! - искренне сокрушается Светлана. - Придётся мне всё объяснять вам заново!
Она распахивает дверь, и они входят в небольшую комнату.
Посреди комнаты стоит массивное металлическое сооружение, блистающее ослепительными никелированными поверхностями, с множеством колющих и режущих деталей.
- Вот это и есть аппарат, придуманный Францем Кафкой, - поясняет Светлана. - но немного усовершенствованный нашим талантливым изобретателем!
Она подводит Евгения ближе. Гайк и Лежнёв остаются стоять у дверей.
- Посмотрите! На этот лежак, то есть доску, обитую кожей, кладётся голый осуждённый, после чего он к нему накрепко пристёгивается. Руки и ноги его вытягиваются и закрепляются по обеим сторонам на двух вращающихся колёсах, чтобы тело вместе с лежаком могло свободно переворачиваться со спины на живот и обратно. А вот это приспособление используется, как кляп, и одевается на голову истязаемому. Деревянная пробка, обитая, как описывал Кафка, войлоком, вставляется осуждённому в рот, дабы приглушить его душераздирающие вопли и стоны. Кожаным ремешком она плотно пристёгивается ему чуть пониже затылка. Но эта заглушка требуется лишь на первые несколько часов экзекуции, потому что потом наступает момент, когда перевоспитуемый теряет голос и уже становится не в состоянии издавать звуки. Тогда кляп снимается с него, и для восстановления растраченных сил ему гуманно предлагается миска с водой. У Кафки это была, по-моему, миска с рисовой кашей.
Как уверяет автор, осуждённый, несмотря на своё состояние, никогда не упускает подобную возможность утолить жажду или голод и принимает угощение с большой охотой. Так что после трёх дней, проведённых без жидкости, Щекатилов, поставленная перед вами миска с водой покажется вам манной небесной! Вы будете с жадностью лакать из неё шершавым, как наждачная бумага, языком и благодарить Провидение за доставленную вам земную радость! Может быть, хоть тогда вы вспомните о замученных вами людях, и вашей души коснутся такие неведомые вам чувства, как сожаление и раскаяние!
- Откуда вы знаете, какие во мне есть чувства! - с сарказмом роняет будущая жертва агрегата.
- По вашим поступкам, дорогой наш лицедей! По поступкам! - испытующе смотрит на Щекатилова Светлана, поглаживая вращающиеся части машины. - Обратите, пожалуйста, внимание, что каждый палец на колесе вставляется в своё собственное отверстие. Это касается и рук и ног. На протяжении всего процесса искупления, каждому пальчику в течение тридцати минут полагается отдельный маникюр, пока фаланги пальцев, очищенные от наслоений мяса, не отполируются до блеска. У Кафки этого нет, но наш конструктор дополнил его изобретение.
- И сколько же длится этот добросердечный акт? - задумчиво спрашивает Щекатилов, оказавшись не готовым к созерцанию нечто подобного.
- Двенадцать часов! - заметив его растерянность, живо откликается Ганецкая. - Орган семяизвержения удаляется в самую последнюю очередь, непосредственно перед казнью, так как бьющую из него кровь без операции практически невозможно остановить.
Над лежаком вы видите приборную доску с множеством миниатюрных свёрлышек. Около каждого из них находится тоненькая отводная трубочка. Свёрлышками на тело постепенно наносится текст, объясняющий осуждённому смысл его наказания, например: "Чти своего начальника!", - как было у Кафки. Вместе с текстом на истязаемом выгравировывается множество оригинальных узоров, украшающих надпись. Из трубочек в это время постоянно льётся специальная эмульсия, промывающая раны и останавливающая кровотечение, чтобы осуждённый не умер раньше времени от потери крови. Такой же жидкостью омывается и каждый отдельно обрабатываемый палец.
- Какой же текст вы собираетесь предложить мне? - горько любопытствует Щекатилов.
- Это будет для вас секретом. Вы должны будете сами, собственными ранами, распознать этот текст, который будет с каждым разом наноситься на вас всё глубже и глубже, по мере переворачивания тела.
Осознать, за что вы наказаны, выстрадать себе избавление, раскаяться и уйти с чистой душой - вот ваша задача! Кафка пишет, что чело осуждённого начинает проясняться после распознавания им наносимой на его тело надписи. Это происходит приблизительно через шесть часов после начала экзекуции. И за остальные шесть часов неисправимый, вроде вас, преступник доходит до того, что начинает каяться в содеянном и даже возблагодаряет людей, наставляющих его на путь истинный. Так что лишь после того, как он очистит раскаянием совесть и укрепит страданиями дух, он навеки обретёт долгожданное спокойствие.
- Друзья мои, вы присваиваете себе функции господа Бога! - замечает своим будущим истязателям заключённый.
- Когда преступник становится чист душой, и лицо его проясняется, подобно челу ангела, - не обращая внимания на щекатиловскую реплику, продолжает Ганецкая. - в его мозг через лоб, по замыслу Кафки, должен был бы войти острый резец и прекратить его существование вечным отдохновением. Но наш изобретатель и здесь пошёл дальше автора и сделал так, что вот этот стальной винт вместо лба входит истязаемому в задний проход и, по мере проникновения в тело, наматывает на себя его внутренности. После чего и наступает долгожданная для экзекутируемого смерть.
- Добрейший человек - этот ваш изобретатель! Золотое сердце! А вы уже над кем-нибудь экспериментировали? - с тщательной скрупулёзностью рассматривая агрегат, интересуется Щекатилов.
- Пока ещё нет! За все ваши деяния почётное право первооткрывателя предоставляется вам! - с иронией замечает ему Ганецкая.
- Вы весёлая женщина! - грустно смотрит на неё Щекатилов. - Как жаль, что достойного человека узнаёшь лишь перед смертью! Мы могли бы с вами от души позабавиться!
- У нас ещё будет время позабавиться, господин Щекатилов! Завтра в нашем с вами распоряжении будет целых двенадцать часов! Мы даже снимем кино! Вот здесь поставим две камеры, а потом покажем людям, как некоторым негодяям приходится расплачиваться за насилие!
- Помилуйте, господа идеалисты! - удивлённо осматривается вокруг маньяк. - Мы живём не в средние века! Гуманность и либерализм - вот девиз нашей эпохи! Все передовые страны борются за отмену смертной казни! Я, кстати, очень горжусь, что и мы дошли до этого!.. Подумайте хорошенько! Никто из прогрессивного человечества не одобрит придуманную вашим Кафкой никелированную мясорубку! И потом, разве вы не знаете, что жестокость порождает жестокость? Ваши действия могут повлечь за собой массовые линчевания и самосуды!
- Это не самосуд, Щекатилов! Вы уже осуждены! А гуманность и либерализм - это же не ваши лозунги! Почему вы думаете, что другие возьмут их себе на вооружение? В вашем распоряжении имеются почти сутки, так что занимайтесь лучше собой и постарайтесь не тратить оставшееся вам время впустую! Если вы не можете сожалеть о содеянном, то хотя бы бойтесь! Страх перед чистилищем - это тоже путь к осознанию своей вины!
- А как же совесть? - приводит Щекатилов свой самый веский аргумент.
- Совесть - дело хорошее, когда она есть. - подумав, отвечает ему Светлана. - Но посмотрите на себя! Вы даже не раскаиваетесь, ваша совесть молчит. Так почему же вы думаете, что моя совесть совестливее вашей? Человек всегда старается себя оправдать, а если вспомнить, кем был избавленный мною от общества субъект, то это не должно будет мне составить большого труда. На том и прощайте, господин Щекатилов.
Светлана разворачивается и, не оглядываясь, выходит в коридор. Щекатилов задумчиво смотрит ей вслед и затем переводит взор на адское сооружение, созданное для исправления его необузданной души.


В апартаментах "Люкс" в гостинице "Ленинградская" к Чатаеву зашёл его первый помощник Руслан Хатиев, пилотировавший во время неудавшейся акции вертолёт. Предложив капитану кресло, генерал отошёл к окну, где по подоконнику парадным шагом расхаживал выпущенный из клетки Лукреций, и в который раз оглядел с высоты птичьего полёта площадь трёх вокзалов, широко раскинувшуюся внизу, за железнодорожной веткой.
- Ну, рассказывай, чем ты можешь меня порадовать? - посадив косящую на него глазом птицу на плечо, повернулся он к Хатиеву. - Всё в порядке, Шамиль Асланович! - капитан встал и протянул ему вырванный из блокнота листок бумаги. - Вот адрес проживающей под Рязанью в посёлке N* матери нашей девицы, которая сейчас у неё гостит.
Чатаев просмотрел поданный ему листок, свернул его трубочкой и, подойдя к столу, поджёг бумагу от большой настольной зажигалки и положил её в пепельницу. Лукреций, увидев огонь, недовольный происходящим, ущипнул Чатаева за ухо.
- Всё, всё, глупая птица! Сейчас погаснет! - глядя на огонь, аппетитно пожирающий листок, проговорил тот. - Только в следующий раз, Руслан, я тебя попрошу обходиться без бумажек! Значит, не зря мы следили за Паломником?
- Не зря, командир! - Хатиев, не решался опять сесть без приглашения и продолжал стоять. - Парень вывел нас вчера на один магазинчик, где сегодня он встретился с тёткой нашей девицы. Это сестра её матери, Анна Игнатьевна. Работала в Мэрии. Черёз неё мы и узнали этот адрес. Её племянницу зовут Надежда Суздальцева.
Бумага догорела. Чатаев отошёл от стола, сел в кресло напротив капитана и жестом предложил ему последовать его примеру.
- Дальше! - коротко бросил он.
Лукреций сполз по предплечью генерала к нему на колено и строго уставился на едва присевшего на краешек кресла Хатиева.
- Зелимхан её убрал. Потом, как было приказано, сжёг тело и устроил пожар. - доложил капитан.
- Человек - это звучит гордо! - хрипло подал реплику Лукреций.
- Тебя никто не спрашивает! - развернул птицу в другую от Руслана сторону Чатаев. - А что с парнем?
- Его повёл Ахмад. Но тот вскоре вернулся один и застал на месте Зелимхана. Зелимхан открыл по нему огонь, но парень удрал через окно, выходящее во внутренний дворик.
- Удрал. - усмехнулся Чатаев. - А ты сам где был?
- Я подвёз Зелимхана к объекту и остался его ждать на другой улице.
- Понятно. Руководить - это не значит хлопать ушами! Почему не прикрывал?
- Я думал, Зелимхан сам разберётся! - оправдывался Хатиев. - Дело не сложное.
- Командир всегда прав! - осторожно высказался попугай.
- Тебе лучше не думать! - раздражённо бросил ему генерал. - Ты посмотри, Лукреций, дело у него, видите ли, не сложное! Подумаешь, найдут девчонку! А то, что она подтвердит, что это была не случайная катастрофа, и везде перекроют кислород так, что и думать забудь о Президенте, это тоже не сложное дело? А то, что мы теряем на не сложном деле доверие многих людей? Ты думаешь, кто-нибудь станет иметь с тобой дело или заступится за тебя, если будет провал?
На протяжении всей тирады рассерженного генерала Лукреций с достоинством кивал головой и неодобрительно поглядывал на побледневшего капитана. Хатиев опять поднялся с места и терпеливо ждал, когда пройдёт гроза, по его неосмотрительности разразившаяся над ним. Чатаев тоже встал с кресла и посадил попугая в клетку.
- Правде рот не заткнёшь! - донеслось напоследок до генерала, прежде чем ему удалось накрыть клетку чёрной материей.
- Вот, балбес, нахватался лозунгов! - усмехнулся Чатаев и спокойно, как будто ничего не произошло, повернулся к капитану. - Собирайся, поедешь лично в под Рязань и всё сам вычистишь на месте! Понял?
- Понял! - Хатиев развернулся, решив ретироваться, пока у генерала хорошее настроение.
- Сядь! Я ещё не всё сказал! - остановил его Чатаев и вновь подошёл к окну. - Вам сегодня повезло! На всякий случай я послал следом за вами Лолу!
- Лолу? - удивился капитан. - Я её не видел!
- Да, где уж тебе! Она мне звонила перед твоим приходом и рассказала, что пока ты прохлаждался в машине, Паломник беседовал с Ахмадом?
- Как беседовал? - не понял Хатиев.
- Лола видела, как Паломник о чём-то разговаривал с Ахмадом в каком-то магазине, после чего вернулся бегом обратно к лавке Суздальцевой. Дальше ты уже знаешь!
- Нет, не может быть!
- Короче, Руслан, - генерал подошёл к помощнику, и тот, снова поднявшись с кресла, вытянулся перед ним. - Лола сейчас следит за ним. Она предполагает, что Паломник собирается воспользоваться электричкой. С Ахмадом мы разберёмся сами, а ты езжай под Рязань! Я пришлю тебе туда двух ребят, ты с ними уже работал. Сделаешь дело, отпустишь их по домам! Вопросы есть?
Хатиев отрицательно качнул головой.
- Всё, свободен! Когда будешь готов, тут же сообщи мне! И будь осторожен! Паломник не так прост, как кажется! Он нам больше не нужен, так что можешь с ним не церемониться. - генерал пожал помощнику руку и, не обращая больше на него внимания, стал звонить по телефону.
Капитан бесшумно исчез за дверью.
Чатаев набрал номер. На том конце сняли трубку.
- Я, как обещал, организовал вам не опознаваемый после пожара объект. - не представляясь, проговорил он. - Теперь ваша очередь сделать так, чтобы дело с пропавшей девчонкой было закрыто!
Он нажал отбой и набрал другой номер, который, к его беспокойству не отвечал.


На платформе "Выхино" на одной из скамеек в кожаном комбинезоне, с мотоциклетным шлемом в руках сидела Лола, привлекательная миниатюрная черноволосая женщина, лет тридцати, с точеным профилем и с тонкими красиво очерченными бровями. В её наружном кармане на груди беспрестанно звонил телефон. Она его не слышала, так как безмятежно и сладко спала. Голова её свесилась на бок, рот приоткрылся, и из него на комбинезон, растянувшись в тонкую струйку, стекала слюна. Проходящие мимо пассажиры с беспокойством оглядывались на продолжительные звонки её телефона, но, убедившись, что человек спит, тихо посмеивались про себя и следовали дальше, уже не обращая на спящую внимания.

Далее: "Надежда"

Предыдущая глава: "Первая жертва"